Зрелость (гей рассказ)

Рассказы и истории о гейской жизни
Ответить
Аватара пользователя
Forum Gay Life
Редактор Gay Life
Редактор Gay Life
Сообщения: 629
Зарегистрирован: 06 июн 2016, 12:49
Репутация: 8

Зрелость (гей рассказ)

Сообщение Forum Gay Life » 18 окт 2016, 08:26

Время беспощадно. Остывают чувства, угасают солнца; вселенные начинают ужасающий бег к некоей изначальной точке сотворения; спираль мироздания превращается в космический водоворот, затягивающий в великую пустоту мириады существ и судеб. Ничто не вечно.
Ненастный февраль; кружение мокрого снега, злой ветер, низкое, несвежее небо. Мир, казалось мне, распадался и медленно истлевал, поддавшись вкрадчивому, неумолимому, жестокому времени. Весна и лето были обманками; не было больше ни яркого света, ни завораживающей синевы пронзительно высокого неба, ни дурманящего благоухания горячей листвы – остались только стужа и полутьма.

В начале той зимы я осознал, что Алексей начал стареть. Мой бог оказался смертным.
Мы мирно завтракали в субботу, как у нас было заведено, листая каждый свой журнал; Леша читал «Форбс», а я «Гео», в который раз давая себе слово пойти на курсы фотографии и научиться делать такие же четкие снимки. Я сделал глоток кофе, поднял глаза и вдруг увидел, в случайном солнечном луче, что щетина на скуле моего друга отливает серебром. Седина. У меня замерло сердце. Я вгляделся в него внимательнее, затаив дыхание. Да, ошибки быть не могло – и в его каштановых волосах появились первые белые нити. Морщинки на лбу стали глубже, кожа под проницательными, умными глазами набрякла, черты лица стали резче. Он погрузнел – все еще стройный, но тяжелый, словно на него разом навалился груз забот. Обычный мужчина за сорок, навсегда утративший легкое, не требующее никаких усилий очарование молодости.

Я любил Алексея исступленно, рабски, поклонялся ему, как обитатели затерянных в изумрудном океане маленьких, всеми забытых островов, поклоняются великим силам большой воды или неба. Человек, склонившийся над журналом, составлял смысл моей жизни. Он был моим супругом, другом, любовником, братом, неистовой силой, сделавшей из обычного мальчишки со средними дарованиями профессионала. Он тысячи раз воскрешал меня, легким поцелуем или драгоценным словом одобрения, когда я терял веру в себя. Алексей казнил, миловал, дразнил, доводил и до бешенства, и до экстаза с небрежной легкостью ироничного божества.
Он проигрывал лишь одну битву - со Временем.
Он слабел, и я мог освободиться, разорвав невидимую цепь, приковавшую меня к властному, талантливому, очаровательному человеку.

Я пришел работать в его юридическую компанию на скромную должность стажера десять, или нет, уже одиннадцать лет назад. Тогда, медленно возвращаясь к жизни после Вадима, я и боялся всего на свете, и страстно мечтал преуспеть. У меня были страшные тайны, помимо того, что я – гей, конечно: меня унижал и избивал старший друг, и я был совершенно одинок. В компании я попал почти на самое дно – даже с решительной кореянкой Эллой (и почему у кореянок всегда такие имена – Элла, Алла?), заведовавшей офисным печеньем, кофе и, самое главное, ужинами, считались больше, чем со мной. Бесплатная пицца по вечерам, кстати, мне очень нравилась. Пару месяцев я делал бесконечные копии всего на свете, познав глубины изысканного искусства брошюрования. Копировальный аппарат открыл мне свои великие тайны. Вообще-то, время от времени я совершал ужасное преступление – переснимал для себя заинтересовавшие меня презентации, чтобы без помех изучить их дома, то есть в крошечной съемной квартирке с рассохшимися окнами и скрипучими полами. Я мог бы сделать лучше. Гораздо лучше. Если бы только поверил в свои силы и в свой талант.

Хозяина компании обожали. Его помощница, иногда плакавшая в туалете и клявшаяся уволиться, утверждала, едва просыхали слезы, что работать у гениального человека – бесценный жизненный опыт, и что Кудрявцев, в сущности, никогда никого не обижает нарочно. Я видел небожителя только издали – среднего роста, стремительный, некрасивый, он всегда говорил хотя бы по одному мобильному телефону, а иногда – сразу по двум, или на бегу, или легко покачиваясь с пятки на носок, не замирая ни на секунду.
Вблизи я в первый раз увидел Алексея пятничным вечером, когда он возник передо мной из ниоткуда и сунул мне с десяток листов с каракулями:
- Пять копий, быстро, и принеси мне в кабинет. Никому не показывай. Давай, быстро, быстро!
Я сделал копии и вдруг сообразил, что мне предстояло войти в святая святых – кабинет Кудрявцева. Я оробел. Его помощницы Марины не было – время шло к девяти вечера. Мне не очень-то хотелось возвращаться в свое унылое жилище, и я болтался в уютном чистом офисе, ища, и уж тут-то мне повезло, приключения на свою голову. Я на миг замер у двери, из-за которой доносился отчетливый мат.
-Копии!

Передо мной появился Алексей и выхватил стопку бумаг из моих пальцев, вдруг ставших ватными. Казалось, он был объят пламенем, опасным, невидимым, готовым перекинуться на любого, кто осмелился бы подойти слишком близко. Меня опалило ледяным огнем.

- Давай на кухню, стажер, и кофе вари на четверых. Шевелись, милый, давай, давай, пошел. И никакого сахара, никогда, ни за что.
Когда я с подносом в дрожащих руках вошел в его кабинет, Алексей вдруг улыбнулся, подмигнул мне и сказал своим собеседникам:
- Даже карапуз Дима сделает лучше, чем вы, и за меньшие деньги, заметим. Вы заелись, мать вашу, а он голодный. Садись и слушай, вот тебе и будет школа жизни, стажер.
А я и не подозревал, что Кудрявцев знал о моем существовании.
У одного из партнеров был такой вид, словно он с трудом сдерживал слезы. Двое других, понурив головы, вертели в руках карандаши. Я сел на стул в уголке.
-У тебя что, комплекс неполноценности? – ласково поинтересовался Алексей. – Сейчас вылечим. За стол!

Так я оказался на первом в моей жизни совещании. Я не мог оторвать глаз от всесильного хозяина. Обычный, невзрачный; если бы не дикая энергия, он был бы вполне заурядным мужчиной ничем не примечательной наружности. Но Кудрявцев был звездой, солнцем, безжалостно вовлекавшим в ведомый им космический танец всех встречных. Или тех, кого он выбирал - но этого я тогда не знал. Невероятно, что я мог хоть чем-нибудь заинтересовать этого талантливого человека - мне казалось, мои позорные клейма очевидны для всех, кому не лень приглядеться.
Я еще два раза варил кофе, и во второй раз принес себе чашку.

- Ход мысли верный, - одобрительно рассмеялся Алексей. – Голод – двигатель эволюции, мои дорогие сытые друзья. Ребенок, тащи печенье, я знаю, у Эллы припрятано. И ешь, пока можно.
Я пил кофе, жевал бельгийские вафли с миндалем, стараясь не хрустеть слишком громко, и впитывал каждое слово, каждый жест невысокого, сильного человека с холодным, цепким взглядом хозяина жизни. Сначала он разгромил многодневный труд целой команды ребят, а потом, не торопясь, утащив все-таки половинку вафли, не напрягаясь, набросал план действий, показавшийся мне гениальным.

Совещание закончилось в половину первого. Трое заместителей Леши исчезли, только что не столкнувшись друг с другом в дверях - они торопились уйти, пока он был в хорошем настроении.
- Подруга есть? – спросил Алексей, пока я собирал чашки.
Я вздрогнул. Меньше всего мне хотелось казаться тем, кем я был - обломком кораблекрушения, парнем, о которого тщательно вытирали ноги, а потом пинком вышибли на улицу, чтоб не мешал со своей сопливой любовью.
Алексей подошел ко мне, пристально посмотрел в глаза и вдруг искренне расхохотался:
- Извини, сформулируем точнее. Друг есть?
Я охнул. Врать не имело смысла. Уволит, так уволит.
-Никого постоянного, – мрачно, и честно, ответил я.
- Поехали, отвезу тебя домой, - распорядился Алексей. – С родителями живешь?
- Квартирку снимаю, - честно ответил я.
- Ну, на зарплату, которую я тебе плачу, - улыбнулся мой бог, - речь идет, скорее о картонной коробке. Подожди у себя, я соберусь.

У меня дрожали руки. Я вдруг припомнил, как на кухне кто-то со смехом утверждал, что Кудрявцев потерян для женщин. В смысле, потерян? Меня охватило смятение. Ну нет, этого не могло быть. Этого жесткого, искрометного человека женщины как раз и обожали – да все девчонки в офисе были в него влюблены; стоило ему выйти из кабинета и пройтись среди столов офисного народца, они мучительно краснели и инстинктивно поправляли волосы – я наблюдал такие сцены со своего безопасного места у копировального аппарата. Поклонение, впрочем, не мешало Алексею безжалостно выбрасывать в мусорные корзины всякую игрушечную живность с девичьих столов – он терпеть не мог всяких медвежат и зайчат, а на фотографиях, и не раз, я сам видел, любовно пририсовывал усики или рожки чем-то не угодившим ему персонажам.

- Поехали, - и Алексей стремительно двинулся к лифту, пока я на ходу надевал куртку, еле-еле попадая в рукава.

В лифте мы впервые оказались совсем близко друг к другу. У меня дико забилось сердце. Алексей проницательно меня рассматривал, словно что-то про себя решая; дотронься он до меня хоть пальцем, я, наверное, не устоял бы на дрожащих ногах – так велика была сила этого человека.
Он ехал по ночному городу, свободному от пробок, не торопясь, никуда не спеша. Тихо играл джаз. Минут через десять плавной езды я сообразил, что Алексей не спросил, где я живу. А он и не собирался подвозить меня до дома; мы ехали к нему, в прекрасно обставленную, но словно промерзшую квартиру недалеко от Чистых Прудов. Моя воля не играла никакой роли; я мог хотеть или не хотеть чего угодно – все решалось за меня, с первой и до последней минуты, от первого объятия до последнего стона.

-Какие же вы все милые, - с иронией сказал он, закуривая сигарету, когда все, что он хотел со мной сделать, было завершено, - милые мальчики.
Я мигом вскочил на ноги. «Вы все»! Мерзавец.
- Да пошел ты, - и я подобрал с пола ворох своей одежды. – Думаешь, вы все разные?
Уйти и уволиться, никогда его больше не видеть – вот что я решил, закипая от бессильной злобы. Алексей со смехом поднялся следом за мной.
- Ты куда собрался, эй, Дима? Четыре ночи на дворе.
Я молча одевался. Он обнял меня за плечи, осторожно развернул лицом к себе.
- Не обижайся. Ну ладно, извини – слушай, я прошу прощения раз лет в десять. И ты не все. Дай я на тебя посмотрю. Конечно, ты не все.

С неожиданной лаской он погладил меня по щеке и внимательно посмотрел мне прямо в глаза.
- Оставайся, - предложил он. – Переезжай сюда из своей картонной коробки. Я не переношу постоянную близость, но у тебя будет своя комната. Не переживай – там никто не жил. Смотри-ка, такой нежный лисенок, а с характером. Пошли кофе попьем, и спать.

Бог мой, столько лет прошло, а я помнил ту ночь, как будто она была вчера. Щемящее чувство счастья, страх, что и этот человек обернется жестоким мучителем – как я мог не бояться после полутора лет с Вадимом?!

Ощущение заброшенности не покидало меня с детства. Я рос нежным, мечтательным, робким, по-девчоночьи изящным, а отец стремился вылепить из меня настоящего мужчину. Он заставлял меня заниматься спортом, отдавал то в одну, то в другую секцию, терял терпение, срывался на грубый крик, залеплял мне затрещину. Я возненавидел спортивные клубы, пропахшие потом раздевалки, ловких и жестоких сверстников. Моей единственной защитой могло быть только нездоровье. Чтобы выжить и не сойти с ума, я должен был болеть – и я болел. Экземы, крапивницы, тяжелые воспаления легких, бывало, по три за зиму, проблемы с сердцем. Отец махнул на меня рукой, предоставив самому себе и обозвав «бабой и размазней». Когда мне исполнилось двенадцать, родился мой брат. Обо мне забыли, и я узнал, что такое одиночество. Родителям больше не было до меня никакого дела. Я отдался учебе и фантазиям о сильном старшем мужчине, призванном стать моим защитником. Мне нравились мягкие и ласковые женщины, но они и сами были слабы и никогда не смогли бы укрыть меня от нападок и издевок других самцов.

Наверное, поэтому я так легко поддался обаянию Вадима - мной наконец-то заинтересовались, и такой яркий человек! Я ушел из дома, уверенный, что встретил большую любовь. Видит Бог, я сполна заплатил за свое простодушие. Первая же зуботычина парализовала мою волю. Так не должно было случиться! Это же был мой покровитель! Грубые слова, пинки, унижение. Я не мог угодить Вадиму, как ни старался. Тень отца нагнала меня. Все, что я не делал, было не так. Я был тупым, медлительным, неповоротливым, бездарным, неловким. Дело могло быть только во мне, в моей глупости и неумении понять, что требовалось взрослому, опытному человеку. Меня преследовала постоянная боль. Иногда я уползал в ванную, чтобы беззвучно поскулить в одиночестве после жестокого секса. Мне не с кем было поговорить. Да и скажи я кому-нибудь, что меня попросту бьет старший друг, услышал бы в ответ – ну и уходи, ты что, девчонка?! Я не мог выпутаться из болезненной связи. Даже сломанный нос (до сих пор помню чмокающий звук хряща под ударом и запах залившей все крови) и легкое сотрясение мозг, отправившие меня в больницу, не образумили перепуганного мальчишку. Жестокость чередовалась с всплесками нежности, и я каждый раз надеялся, что именно эта пощечина, именно это ругательство окажутся последними. Единственное, на что я не согласился – это развлечь приехавших ненадолго в Москву друзей своего мучителя. Тогда Вадим и выгнал меня, решив, вероятно, что проще найти новую жертву, чем возиться со старой. Меня ненадолго пригрела тетка с материнской стороны, не из понимания или жалости, а в пику когда-то обидевшей ее сестре. Я зализал раны и поклялся никогда никого не любить, убедив себя, что одиночество - единственный удел неудачника и изгоя.
Леша сразу же прозвал меня лисенком и лисичкой, наверное, потому что я – рыжий. Дома он был совсем не таким, как в офисе – нежным и спокойным, хотя и таким же насмешником. Впрочем, ирония была смягчена лаской. Я, должно быть, и казался ему поначалу зверьком, этаким милым домашним питомцем, созданным на радость хозяину. Дней через десять совместной жизни, все еще казавшейся мне сном – ну не мог же я на самом деле обитать под одной крышей с Кудрявцевым, заниматься с ним сексом, очень похожим на любовь, завтракать, а потом ехать на метро на работу, чтобы вечером вернуться в его же объятия, ведь так? – мы поехали забрать мои вещи со старой квартирки. Я мучительно не хотел, чтобы Леша видел, как бедно я жил. Там-то он и обнаружил следы моих преступлений – копии офисных документов. На миг мне показалось, что все кончено. Для любой юридической компании утечка информации – кошмар наяву, тяжелейшее преступление.

- Ты все это читал? – спросил Леша, присев на продавленный диванчик.
-Читал, - ответил я. – Леша, прости, я бы никогда, никому… Интересно было, вот и все. Я же юридический колледж закончил.
- Вот что, - решил мой старший друг, - все это дико неэтично – живем вместе, работаем вместе. Потерпи пару месяцев, малыш, а там придумаем, куда тебя определить. Ну и молодежь пошла – документы по вечерам читают! Ну ладно, будет тебе чтение, лисичка. Иди сюда, поглажу.

Он очень быстро понял, что доставляло мне настоящее удовольствие – поглаживание и поцелуи между лопаток. Я млел в его руках, пока он с улыбкой - я чувствовал ее кожей, - ласкал своего ручного лисенка, оказавшегося, вот редкая удача, разумным существом.
Я перешел в новую компанию через месяц, успев прочитать гору материалов и задать Леше миллион вопросов.
-Я делаю это в первый раз, - объяснил он мне, - в первый раз в жизни устраиваю парня на работу, потому что ты талантлив, лисичка, ты стоишь особняком. Но если ты будешь лениться, придушу, клянусь. Ты лучше всех, понимаешь, Дима? Ты умный, сообразительный, говорун, каких мало – очаруешь любого клиента. Но ты должен стараться и не бояться неудачи. Ошибайся, но действуй. Понятно?

И я старался. Работал до полуобморока. Дико, исступленно ревновал Лешу – ко всем и ко всему, чуть ли не к креслу в его кабинете. Он полностью, абсолютно завладел мной, и мысль о том, что мой бог мог быть близок с кем-то еще, была невыносима. Больше всего меня бесила его давнишняя подруга, Катя - Леша так и сказал, что они дружат лет десять. Что могло быть у Леши общего с женщиной, ради всего святого?! Я был уверен, что иногда они занимаются сексом (это, кстати, оказалось правдой). Я бы мог состязаться с другими парнями, красивый и тонкий, несмотря на все перипетии моей жизни, но против этой загадочной, неуправляемой силы я был бессилен.
Лешу забавляла моя ревность. Потом я узнал, что в самом начале нашей совместной жизни он дал бесповоротную отставку двум постоянным парням. Я был так поглощен своими переживаниями, что оценил его порядочность и смелость только годы спустя. Леша бросил вызов судьбе. Он мог бы снять мне квартиру, превратив в еще одного юнца на содержании у богатого старшего друга, но признал меня равным. Он не демонстрировал нашу связь открыто, но и не скрывал, появляясь со мной по выходным там, где считал нужным – в ресторанах, на вернисажах, в театрах, предоставив другим думать что угодно. Внутреннее достоинство этого человека было так велико, что его окружение само придумало, кем бы я мог быть – дальним родственником. Да, Кудрявцев приютил всеми заброшенного сына невнятной тетушки десятой степени родства, благородной души человек. Скажем так, только чтобы не признаваться самим себе, что он живет, не таясь, с пареньком лет на десять, а то и больше, моложе и не собирается, похоже, за это извиняться, чувствовать себя неловко или хотя бы снижать расценки своей небольшой, но процветающей компании, консультирующей по весьма деликатным вопросам.
- Кроха, кто это был? – спросил меня как-то Леша. – Кто тебя бил?

Я вздрогнул. Какой позор – мой друг знает, как со мной обходились! А если и он задумается над тем, достоин ли я его любви?!
-Ты непроизвольно вздрагиваешь, когда я делаю резкое движение, - объяснил мне Леша. – Он тебе звонил? Вы виделись? Да не сжимайся в комок, ну что ты, лисичка! Ты же не виноват. Бедный человечек.

Он вытер мне слезы и растолковал:
- Тебе пришлось пережить жуткий опыт, малыш. Садизм отвратителен. Но пойми, ты победил. Слышишь? Ты не сломался, а выиграл. Давай спинку поглажу. Иди сюда.
Шмыгая носом, я нырнул Леше в объятия и, стесняясь, робко поцеловал чуть отдающие табаком пальцы своего кумира.

Поняв мою чувствительность, Леша взял за правило предупреждать меня, если задерживался позже полуночи. Я угрюмо слонялся по квартире, мучительно представляя себе тысячи сцен измены. От ревности и перенапряжения я в который уже раз заболел воспалением легких, слабенький, как чахоточный герой из старого романа.

Все началось с бронхита. Ну, это было скрыть нетрудно – в своей комнате я кашлял в подушку, а на работе пил купленные в аптеке антибиотики, надеясь, что выздоровею сам собой. Через неделю, за завтраком, я сполз со стула на пол - температура подскочила до сорока, и сил не осталось. Но даже через обморочную слабость я ощущал дикое отчаяние – все, теперь Леша меня вышвырнет, кому нужен больной лисенок, когда полно здоровых?! Мне предстояло познать, что такое счастье.

На время болезни Леша забрал меня к себе в спальню. Первые несколько дней, пока я горел в жару, он оставался дома, уютно устроившись на своей половине постели с ноутбуком и телефонами, поставленными на режим вибрации, чтобы не тревожить меня лишний раз. Время от времени он дотрагивался до моего лба, проверяя, не спадает ли температура, а когда озноб усиливался, обнимал меня, согревая своим теплом. Приходила медсестра и делала мне уколы; Леша поил меня чаем с клюквой и кормил с ложки протертым супом, неизвестно как появившимся в прохладной, холостяцкой квартире. Потом я сообразил, что ему на помощь пришла Катя, и что именно ненавистная мне молодая женщина хозяйничала на кухне, готовя блюда одно вкуснее другого – крошечные куриные котлетки, одновременно и кислый, и сладкий кисель из брусники, запеченные половинки груш с ванильным соусом. В спальне она не появлялась. Дня три мой бог провел дома, а потом ему понадобилось уехать на важную встречу.

- С тобой посидит Катя, - ласково, но твердо сказал он. – Одного я тебя не оставлю. Знакомься.
Злая колдунья из моих кошмаров оказалась дерзкой, красивой девчонкой – она выглядела намного моложе своих лет, а была Лешиной ровесницей.
-Ну, дорогая, у тебя же появляются такие милые бабские мыслишки о детях?- Леша рассмеялся. – Вот тебе на день сынок, двадцати с небольшим – так и узнаешь, что такое материнские радости.
Очень довольный своей шуткой, Леша уехал, а Катя покачала головой.
- Я вам не буду мешать, если почитаю у окна? – вежливо спросила она.
Я не ожидал такого почтительного обращения. Или она надо мной смеялась? Я задремал, а, проснувшись, спросил, презирая себя за каждое слово:
- Катя, сколько их было, до меня?
Она отложила книгу и подошла ко мне так, чтобы я видел ее лицо. Умная женщина.
- Дима, - спокойно сказала Лешина подруга, - естественно, у Алексея были увлечения, то есть, как говорится, парни. Но он любит вас, понимаете?
С непонятным мне тихим торжеством она продолжила:
- Я всегда говорила Алексею, что нужно рискнуть и открыться, тогда он и найдет любовь. Так и вышло. Вы хороший, добрый, умный мальчик – это он мне о вас рассказал. Пожалуйста, будьте счастливы – вы созданы друг для друга, слышите? Будь такое возможно, Леша бы на вас женился. Потому что и он - хороший и добрый. Можно?
Она протянула ко мне руку, и я понял, что она спрашивает позволения дотронуться до моего лба - проверить температуру. Я кивнул.
- Жар спадает, - облегченно вздохнула она. – Чувствуете?
И точно, я весь взмок, вдруг, разом. Сознание моментально прояснилось, но навалилась ужасающая слабость, еще сильнее, чем была вначале. Тут уж было не до церемоний – Катя принесла мне свежую футболку и протерла божественно горячим влажным полотенцем ставшую вдруг ледяной спину. Я выпил чаю и провалился в сон, до самого вечера, когда вернулся Леша. Они с Катей разговаривали в гостиной, оставив дверь приоткрытой. От их слов у меня защипало в носу.
-Мальчик чудесный, - Катин голос. – Откуда такие малыши в наше время берутся только. Леш, если ты его обидишь, я с тобой дружить престану.
-А, это материнский инстинкт, дорогая.
- Дурак.
- Хоть и дурак, а с мальчиком. А ты со своим престарелым англичанином. Наверное, потому что умная очень.
- Пирсу всего сорок. И он ирландец.
- Вот и разменяй его на двоих по двадцать. Слабо?
-Уж будь уверен, захочу – разменяю.
- Я проснулся! – крикнул я. – И все слышу.

Мы посмеялись; Катя очень осторожно чмокнула меня в макушку и уехала. Она все-таки вышла замуж за этого самого Пирса, через пару лет; мы все встречались и в Москве, и в Лондоне. Пирс больше походил на рок-звезду, чем на преуспевающего банкира – совершенно сумасшедший, с пронзительными голубыми глазами, копной черных волос и чудесной, кривоватой улыбкой.
На Новый Год Леша увез меня в Швейцарию. Он катался на лыжах, а я дремал под доброй дюжиной пледов на веранде отеля, дыша полезным горным воздухом. Компанию мне составляла спутница Лешиного знакомого, сердитая девочка-модель - она панически боялась что-нибудь сломать и пустить под откос воображаемую карьеру. Мы пили глинтвейн и беседовали, юные спутники умудренных опытом мужчин. Тогда во мне и начала просыпаться ирония – первый серьезный Лешин подарок.

- Ты красивый, - с завистью говорила мне худенькая Ксюша. – Мог бы моделью стать, запросто – только подкачаться чуть-чуть. Мне бы твою внешность, уж я бы ей распорядилась. Представляю, как Алексей тебя балует.

Она ошибалась. Леша принципиально не делал мне дорогих подарков и не давал денег – я и так жил на всем готовом, распоряжаясь своей собственной зарплатой, как мне было угодно. Но мой друг всегда был готов дать мне совет или растолковать ускользающий от новичка нюанс какого-нибудь мудреного дела. Первый серьезный подарок, редкие итальянские часы, я получил от него, когда изящно провел дело одного из своих первых клиентов и заработал колоссальную, по моим тогдашним меркам, премию.
В гостинице у меня был свой номер, гораздо меньше Лешиного, конечно – на ночь я все равно перебирался к нему, и мы вместе устраивались у камина, любуясь танцующим огнем под потрескивание поленьев. Грубоватый, как и любой взрослый мужчина, Леша безропотно позволял мне целовать его, сколько угодно, стоически перенося щенячьи нежности, а иногда принимался щекотать, приглашая перейти, наконец, к более основательным ласкам. Но днем я с наслаждением закрывал за собой дверь, чтобы вздремнуть часок перед ужином и вечерними посиделками в баре. Я больше не был одинок и именно поэтому стал ценить уединение, тишину, минуты покоя. Леша меня не тревожил. Я чувствовал легкую истому, предвкушение ночной игры, с улыбкой зарывался лицом в подушку и засыпал, плавно переходя в царство грез.

- Ты вообще женщинами не интересуешься? – спросила как-то вечером Ксюша, когда наши покровители решили поужинать вдвоем. За свои восемнадцать лет, шесть из которых прошли в модельном бизнесе, она насмотрелась больше, чем многие - за всю долгую, бурную жизнь. Мужская любовь ее не смущала. Это невесомое существо ставила в тупик только необходимость есть, и уж это Ксюша старалась делать как можно реже.
Раньше я бы покраснел, побледнел, принялся бы что-нибудь мямлить. Но тогда я впервые рассмеялся, расколдованный Лешиной любовью.
- Женщинами – возможно. Но, Ксюша, ты же эльф. Или даже тень эльфа. А сказочными героями я точно не интересуюсь. Не мой формат.
После возвращения я принялся работать еще усерднее. Мне некуда было торопиться по вечерам – Леша и сам засиживался в офисе или на деловом ужине допоздна, поэтому я снова взял за привычку читать все, что только можно, набираясь опыта. То, что мне было непонятно, я спрашивал у Леши. Бледный от усталости, он терпеливо растолковывал мне очевидные для него вещи, время от времени украдкой зевая и с надеждой поглядывая на дверь в спальню.
Перед первой важной для меня встречей с клиентами я был на грани обморока от волнения.
- Лисичка, - твердо сказал мне мой друг, - ты умнее их. Ты знаешь, как решить их вопрос, а они – нет. Я верю в тебя. Ты умный, красивый человек. Пойди и покажи им, что ты – победитель. А потом выпей коньяка, грамм пятьдесят, за успех.
Так и вышло. Тогда же, по выходным, когда мы выбирались из дома, Леша стал безжалостно вовлекать меня в разговоры с его друзьями, всегда готовыми получить бесплатный совет. Погибая от страха, я научился высказывать свое мнение. Потом я отправился на курсы риторики. Вечера напролет Леша слушал мои речи. Я рассказывал ему о жизни на других планетах, правах геев, сортах кофе, добиваясь идеальной связки между словом и жестом.
Настал день, и Леша сказал кому-то по телефону:
-Тебе в понедельник Дима позвонит. Это его тема, не моя. И матом он ругается меньше, пока, во всяком случае. Что не может не радовать.

На следующую работу я перешел сам, без всякой протекции. Мой бог вывел меня на прямую дорогу к успеху.
Кем бы я стал без него?! Да и выжил бы вообще…
Так откуда же оно недавно пришло, это дикое желание – самому обладать юным телом? Брала ли верх моя природа или пугал призрак старости – далекой, но неизбежной? Если Алексей оказался подвластен ходу времени, то не был ли и я также смертен и подвержен старению?
Алексей непостижимым для меня образом уловил эту тончайшую перемену в моем настроении.

Впервые за все годы нашей совместной жизни я почувствовал в нем неуверенность. Ему было порядком за сорок, а мне – чуть за тридцать. В странной и жестокой схватке за молодость я без труда одержал бы верх, уверенный в себе, давно уже не бедный, в расцвете сил и мужественности. Мне казалось, что я устал от жизни с взрослым, умным человеком. Да, я отдал ему свою юность, отдал без остатка, и теперь и сам хотел припасть к источнику забвения, дарующему иллюзию вечной весны.

Словно нарочно, тогда же я и увидел его, паренька в метро. К тому времени я давно уже пересел за руль машины, вполне приличной «Мазды», но уличные пробки заставили меня вспомнить юность и спуститься под землю.
Мне предстояло проехать пять остановок. Я, ставший законченным снобом, удивился тому, как много прекрасно одетых людей, оказывается, запросто разъезжают на метро, почитывая книжки или слушая музыку. Он стоял у входных дверей, тоже в наушниках, и его совершенство, соразмерность облика поразили меня - такое чудо, и среди простых смертных. Худой, высокий, с меня ростом, со злыми, колючими глазами, и все-таки неуловимо нежный, словно ищущий спасительной силы.

Обнять его, зацеловать, облизать с головы до ног, искусать мочки ушей и соски, вдохнуть поднимающийся от паха неповторимый запах – аромат молодого самца, готового к спариванию, пусть с другим самцом, не важно. Поставить пред собой на колени, запустив пальцы в густые волосы на старательно склоненной голове, и заставить выпить меня по последней капли. Делать с ним все, что придет в голову. Довести до слез. Утешить, по-мужски. Стать, на время этой игры, таким же юным. Бросить вызов старости. Забыться в обезличенном экстазе – ему не нужно имя, не нужно будущее, это всего лишь тело, принадлежащее мне по праву старшего и сильного.
Я созерцал паренька остановки три; потом он вышел. Я проводил его глазами, неуязвимый в броне делового костюма и дорого пальто. Мальчик подошел к какой-то тощенькой и страшненькой девчушке, и они ушли за руку, поглощенные друг другом и важным, без сомнения, разговором.

Во мне вспыхнул бунт. Все в моей жизни было подчинено Алексею. Мы отдыхали там, где он хотел, когда ему было удобно; проводили свободное время так, как он считал нужным; наша близость подчинялась его желаниям, не моим. Я не существовал сам по себе. Мой друг любовно распоряжался мной, воспринимая свою власть как должное. Или он видел во мне раба? Он был Солнцем, а я – планетой, питаемой светом колоссальной звезды и обреченной двигаться по заданной орбите, не подходя слишком близко, но и не удаляясь от великого светила.
Так больше не могло продолжаться. Я должен был освободиться и зажить сам по себе. Почему я все еще оставался с ним под одной крышей, давно имея возможность купить небольшую квартирку?! Я задавался вопросом, не суждено ли мне провести годы и годы в этой уютной комнате, ставшей вдруг похожей на тюремную камеру. Не повесить ли мне, как школьнику, на стену географическую карту, чтобы флажками отмечать на ней страны, где мы побывали?! Или постер с каким-нибудь отретушированным красавчиком?! Мне казалось, что я задыхался, что Алексей полностью подавлял меня, отбирая себе мою молодость так же, как забрал юность. Призрак его старости пугал меня. Я так и проживу всю жизнь с этим человеком, прикованный к нему невидимой цепью обожания?!

К раздражению перемешивалась жалость – а что мог поделать мой старший друг? Не в его силах было замедлить ход времени. Все эти годы я любил человека, всего лишь человека, созданного из плоти и крови. У Алексея стало иногда пошаливать сердце; после трудного дня ему больше не хватало четырех-пяти часов сна; он полюбил отдых в недалеких европейских странах, чтобы избегать утомительных многочасовых перелетов. Честность по отношению к самому себе не позволяла ему молодиться, уподобляясь герою Манна – он выглядел на свой возраст. Во мне бушевали противоречивые чувства: любовь, признательность, усталость, жажда перемен.
В таком настроении я собирался в очередную командировку в Лондон, на два дня. В тот раз я решился пуститься на поиски приключений. Бунт требовал действий. Между мной и Лешей словно началось безмолвное противостояние – его воля против моей. Мы почти перестали разговаривать. Алексей ждал. Чутье опытного стратега подсказывало ему не вступать в битву, которую он не мог бы выиграть. Тогда я его возненавидел. Почему Леша не мог просто отпустить меня? Я вырос. Я добился успеха – с его помощью, но все-таки это был мой успех. Что он знал обо мне такого, чего не понимал сам я?!

На той же волне бунта я блестяще провел переговоры и оказался вечером в гостиничном номере, готовый окунуться в ночной город. Мне нужно было открыть дверь и выйти. Открыть дверь – и познать свободу.
Я застонал. Когда Леша нервничал, что бывало с ним очень редко, но все-таки случалось, у него начинался нервный тик – подергивался правый глаз. Вечером перед моим отъездом я заметил предательское дрожание века.

Я дотронулся кончиками пальцев до дверной ручки. Символический шаг – и я расколдован. Мне захотелось завыть. Заплакать. Что есть силы ударить по стене.
Я словно видел перед собой Лешино лицо. Моя жизнь пронеслась перед внутренним взором вереницей картин – вот Леша выхаживает меня, когда я болею, поднося к обметанным губам кружку с чаем; вот мы бродим по Барселоне и, обменявшись заговорщицкими взглядами, как бы ненароком заходим поесть запретных пончиков; вот он успокаивает меня перед важной встречей с клиентом, поглаживая, как маленького, по спине; вот я дремлю у него на груди воскресным утром. В этих воспоминаниях я был абсолютно, совершенно счастлив.

Я расхохотался, как сумасшедший. Мой плен! Какая несусветная чушь! Я любил этого человека еще сильнее и глубже, чем не первые дни нашего знакомства, когда он отогревал испуганного юнца своим теплом. Пусть будет так; если мое место – у его ног, то так тому и быть, я согласен. Я сдаюсь. Я буду рабом, тенью, ручным зверьком. Мне не нужна свобода. Мне нужен только Леша.
Соблазны. Они будут всегда: наивные и мечтательные, робкие и нежные, или опытные не по летам, разбитные портовые шлюшки, с такими же остренькими зубками и душонками голодных мышат, бравые гуттаперчевые морячки, весело бороздящие неспокойные воды мужской любви на утлых, протекающих лодочках без парусов и карт. Эти последние и станут статистами в драме нашей любви, изредка появляясь из-за кулис по нашей воле, ибо мы с тобой сами ведем повествование, милый, не нуждаясь в чьих-либо наставлениях. Мы же мужчины, они будут, но никогда не выйдут на авансцену - оставаясь в тени, они играют роли без слов. Я люблю тебя.

Когда-нибудь я открою дверь, но не из протеста или бунтарства - из любопытства, или мы с тобой отправимся в ночь вдвоем; но сейчас я остаюсь, потому что и я нужен тебе, мой смертный бог, потому что и моя любовь питает и поддерживает тебя.

Хохот перешел в слезы. Я выплакался, не очень-то изящно вытер нос кулаком и, пошатываясь от пережитого волнения, побрел к гостиничному телефону. Я набрал наш домашний номер. Леша ответил после второго звонка.

-Лисенок, а я думал, ты развлекаешься, - осторожно выговорил он. – Лондон, все-таки.
- В другой раз, - ответил я и рухнул на кровать, поставив аппарат рядом с собой. – Переговоры прошли отлично, но я вымотался. И хочу домой, к тебе, честно говоря. Почеши мне спинку.
- Дима, - Леша вздохнул. Я представил его, уставшего к вечеру, бледного, одного среди холодных комнат, и у меня защемило сердце. – Я люблю тебя так сильно, что мне страшно. Понимаешь? Есть предел разумной любви к другому человеку, и я давным-давно перешел его.
- И мне страшно, - ответил я. – Но, милый, мы можем бояться вместе, - и мы оба рассмеялись.
-Есть идея, на самом деле, - я улыбнулся. Почему бы нет? – Это будет очень, очень дорогой секс по телефону, все-таки я в Лондоне. Но обещаю, тебе понравится.
-Эй, ты что придумал, лисичка? – Лешин голос потеплел.
Жуткая минута прошла.
- Я лежу на кровати, - начал я, - и медленно расстегиваю джинсы.
-Эй, минуту, я лучше тоже прилягу, - пауза, - так, поехали. Что ты там делаешь?
Ну и будем двумя стариками, приласкаем друг друга в сумерках, мелькнуло у меня в голове, подумаешь! Вдвоем стареть не страшно.
- Я расстегиваю джинсы…

Время - ничто. Оно бессильно.
Когда исчезает все сущее, остается Любовь.

Ее вздох пробуждает великие ветры созидания, приносящие из непостижимого для разума мрака новые миры, и в одном из них мы и живем, покорные нашей великой владычице. Позволь мне поклоняться тебе, мой самый близкий человек, и давай никогда не разлучаться, поддерживая неугасаемый огонь чувства.

Позднее я понял, что в тот вечер ко мне пришла Зрелость.

Курос (Антон)

Изображение

Ответить